Великая Отечественная война глазами детей
Великая Отечественная война длилась 1418 дней — почти четыре года. Это было время лишений, горя, тяжелого труда. Как-то уже забылось, что практически нет семьи, которую бы не опалила эта война. Когда я готовила статью, многие дети войны, ныне пожилые мужчины и женщины, со слезами на глазах отказывались давать интервью — настолько тяжело им было вспоминать прошлое.
Дети, опаленные войной… Они встретили ее в разном возрасте: кто-то совсем маленьким, кто-то подростком или на пороге юности. Война застала их в столичных городах и маленьких деревнях, дома и в гостях у бабушки, в пионерском лагере, на переднем крае и в глубоком тылу. Нередки были случаи, когда подростки воевали в составе воинских частей (сыновья и дочери полков). Многие из них погибли в боях или были казнены немцами. Странно, что количество сражавшихся на войне детей никто не подсчитывал. В Большой советской энциклопедии сказано, что во время Великой Отечественной более 35 тыс. пионеров — юных защитников Родины — было награждено боевыми орденами и медалями.
Одним из таких детей войны был самый молодой летчик Второй мировой, сын известного авиационного деятеля Н. П. Каманина, Аркадий Николаевич. В 14 лет он попал на Калининский фронт в авиационный корпус отца. Работал механиком по спецоборудованию в эскадрилье связи штаба 5 го Гвардейского штурмового авиакорпуса.
Потом начал летать бортмехаником и штурманом-наблюдателем на двухместном самолете связи У-2, имевшем двойное управление в обеих кабинах. По просьбе Аркадия, после взлета летчики разрешали ему пилотировать — так он научился летать. Аркадий из штаба авиакорпуса летал в штабы дивизий, на командные пункты авиаполков, выполнял самые различные задания, в основном по связи, в т. ч. полет через линию фронта к партизанам, чтобы передать элементы питания для радиостанции. После войны был зачислен слушателем подготовительного курса Военно-воздушной инженерной академии им. проф. Н. Е. Жуковского. 13 апреля 1947 г. умер от менингита и был похоронен в Москве на Новодевичьем кладбище.
Но, наверное, самыми обездоленными были малолетние узники фашистских концлагерей. У них отняли не только дом, хлеб, материнскую ласку… Их использовали на благо рейха. В латвийском концлагере Саласпилсе для нужд раненых немецких солдат с 1941 по 1945 год у пленных детей было выкачано 3500 литров крови. Для этой цели использовали даже новорожденных младенцев. Не трогали только малышей с признаками заболевания и тех, у кого кожа была покрыта язвами. Поэтому ребятишки постарше царапали малышам лица, пачкали их грязью и так спасали от смерти…
Погибали дети не только на фронтах, в концлагерях, но и в оккупированных фашистами городах. В блокадном Ленинграде 11 летняя Таня Савичева вела дневник.
Вот строчки из него:
“Женя умерла 28 декабря в 12 часов 30 минут утра 1941 года. Бабушка умерла 25 января в 3 часа дня 1942 года. Алексей умер 17 марта в 6 часов утра 1942 года. Дядя Вася умер 13 апреля в 2 часа ночи 1942 года. Мама — 13 мая в 7 часов 30 минут утра 1942 года… Савичевы умерли. Умерли все. Осталась одна Таня”. Она ненамного пережила родных…
***
Моя покойная мать, верующий человек, Ульяна Ивановна Ракицкая (урожденная Головащук) во время оккупации жила в с. Соболевка Житомирской области. У них на постое стояли немцы. Когда маме исполнилось 16 лет, ее хотели забрать в Германию. Их постоялец Вильмс, о котором мама молилась потом всю жизнь, выхлопотал ей освобождение, буквально сняв ее с поезда. Она была старшим ребенком в семье. Взрослые ее братья погибли, и нужно было помочь матери поднять шестерых оставшихся детей. Ей приходилось очень тяжело. Мама всегда плакала в День Победы. Неизвестно, где были похоронены погибшие в боях родственники матери и отца (он был начальником разведотряда партизан), но наша семья ухаживала за заброшенными могилами в Кирилловской роще и на Лукьяновском военном кладбище. Отец всегда говорил, что, возможно, так же кто-то будет ухаживать и за могилами наших близких…
Те из детей войны, с которыми мне довелось беседовать об их детстве, говорят, что практически не помнят того, что было до войны. А то, что происходило во время войны — помнится до мельчайших подробностей, несмотря на возраст.
***
Своими воспоминаниями делится Жанна Георгиевна Дубровина (1939 года рождения) — внучка (по отцу) репрессированного в 1937 г. с Дона священника Владимира Александровича Григоровича, строившего в заключении Беломоро-Балтийский канал:
“Наша семья жила в Херсоне. Когда началась война, мои три дяди и отец были призваны военкоматом, а оставшиеся члены семьи (пожилые родители мамы, мама, тетя, бабушка (хозяйка дома) и я) решили уходить вместе с нашими войсками на восток. Мне было два с половиной года. Из игрушек мне разрешили взять только ватного деда-мороза. Яркое воспоминание — груженая вещами подвода едет по слякотному ноябрьскому бездорожью, а на вещах сижу я с дедом-морозом в руках. Мы доехали только до какого-то села Николаев¬ской области — дальше были немцы. Зимовали мы в маленьком сарайчике с домашним скотом (корова, овца) у знакомых нашего деда. В селах немцы устраивали облавы на молодых девушек и парней для отправки в Германию. Моя 16 летняя тетя ушла в село менять вещи на еду и попала в облаву, поездом ее отправили с молодежью на работу в Германию. Моя мама очень исхудала во время войны. Бабушка прятала ее от немцев в моей кроватке-люльке, положив на дно маму, а сверху набросав сена. Однажды пришли немцы и стали искать спрятавшихся, протыкая штыками постели и матрасы. От страха я даже перестала плакать. Бабушка сидела и качала мою кроватку, и они ее не проткнули.
Когда освободили Херсон, мы вернулись домой. Каково же было удивление и радость у всей семьи, когда нам навстречу спрыгнул с чердака наш одноглазый и опаршивевший кот, тоже переживший одиночество и войну и дождавшийся нас.
Очень тяжело было после войны: голодно, холодно, бедно. Мне не в чем было пойти в школу, в первый класс, и мама из гимнастерки пошила для меня платье, запомнившееся на всю жизнь. Во всех испытаниях наша семья полагалась на Бога и возносила к нему свои молитвы, в том числе и благодарственные.
***
Многие семьи эвакуировались в отдаленные местности Советского Союза, но их там никто не ждал. Вот что вспоминает об эвакуации Ирина Федоровна Шипковская (урожденная Чалая), 1937 года рождения, ныне проживающая в Киеве:
“Мой отец работал механиком на судоремонтном заводе. Мы жили на Подоле. Мама была верующей, и у меня остались в памяти киевские храмы, куда я ходила вместе с ней. Семья уехала вместе с заводом в пос. Звенигово Марийской ССР. В 1942 г. отец умер. Кроме того, нас обокрали. Мать осталась одна с двумя детьми, среди чужих людей, без образования, профессии и средств к существованию. Со временем мама отдала старшую сестру на часовой завод г. Чистополь, а меня в детсад. Потом мы переехали к сестре в Чистополь. Семья снимала квартиру. Спать было невозможно, настолько нас заедали клопы. Маму с маленьким ребенком не хотели брать на постоянную работу, поэтому она перебивалась случайными заработками. Очень часто мы ходили под магазин и просили у людей хоть кусочек хлеба. Чувство голода было постоянным и очень сильным. Потом мама устроилась на часовой завод, но денег катастрофически не хватало. В Киеве у нас осталась родня и, как мы надеялись, квартира. Поэтому в 1944 г. мы решили бежать тайком домой, потому что был запрет на выезд эвакуированных работников. Мама забрала хлеб по хлебным карточкам за месяц вперед, и ночью лодочник по Каме спустил нас на Волгу. Сначала мы ехали на пароходе, а потом два месяца добирались до Киева товарняками. Когда поезд стоял, мать просила у людей продукты. Освобожденный Киев лежал в руинах. Власти отказались возвращать нам нашу квартиру — уцелевшие квартиры нужны были специалистам. Мы остались на улице: с детьми в общежитие и на работу не принимали. Нам негде было спать, а на дворе был ноябрь. Мы искали место для ночлега, просились к людям в дома, но никто не хотел нас принимать. Так мы забрели в частный сектор в Голосеево. Там увидели доски, которые лежали под забором. В досках была ниша, и мы забрались туда. Мама задремала сразу, а я все крутилась и не могла уснуть. Собака за забором слышала нас и все время лаяла. Потом из дома вышли несколько мужчин с ружьями и достали нас из-под досок. А еще днем мама напросила немного картошки, которую эти люди и нашли у нас. Посчитав нас ворами, один из них чуть не пристрелил маму. Я бросилась ему в ноги, стала плакать и умолять не убивать маму, потому что я останусь сиротой. Нас отпустили. Остаток ночи мы провели у замерзшего озера. Я сидела у мамы на руках. После этого случая мы ходили с мамой по селам, подрабатывали и просили. Потом старшая сестра оформила опеку над бабушкой, и та уступила нам свою комнатку в семь-восемь квадратных метров на Борисоглебской. Это позволило маме пойти на работу, а мне — в школу. Жизнь стала налаживаться. Веру в Бога я пронесла через всю жизнь, и я благодарна Ему за все испытания, выпавшие мне и моим близким. Я научилась ценить людей, каждый прожитый день. Пусть Господь сторицей воздаст за каждый кусочек хлебушка, за каждую картошечку, чашку молока, огурец, за ночлег в доме или сарае людям, помогавшим нам в трудное время”.
Такой увидели Великую Отечественную войну дети. Как ни странно, люди эти не обозлились, не стали жестокими. Многие стали верующими. Это сильное поколение, потому что это они, дети войны, участвовали в восстановлении разрушенной экономики и сельского хозяйства, осваивали новые земли и воспитывали уже своих детей в духе ответственности и любви к Родине. Помянем умерших детей войны 9 Мая, а живых мне хотелось бы от всей души поздравить с праздником Победы и обратиться к ним словами Иисуса Христа: “Мир Вам!”
Наталия Ракицкая
Церковная православная газета,
апрель 2010, № 8 (258)
|
